Театр Вольдемара Пансо – время парадоксов

​Время новой смены парадигмы созревает только в 1955 г. Отсюда видно, как мало театр заботится о логике и измерении интервалов времени – с предыдущего перелома минуло почти полстолетия, а к будущему подоспеют меньше чем за десять лет. Так что же, в действующем между «обновлениями» театре – во времена, в которых занимаются закреплением и дальнейшим развитием найденного и проигрыванием соответствующих форм – не происходит чего-то более заметного? Конечно, происходит, но в промежуточные десятилетия постановщики и актёры, придавшие во время Эстонской Республики (1918 – 1940) театру свое лицо, не смогли все же преобразовать основные принципы, исходя из которых был создан театр. Время, когда в искусстве старые формы автоматизируются до полного износа, никогда нельзя просчитать заранее.

​Пытаясь понять причины перелома 50-х годов, следует обратить внимание на общий местный и международный контекст. Прорвавшаяся к штурвалу эстонской культуры Чужая власть пыталась прикончить всякие сношения с действовавшим и действующим в лоне другого государственного строя культурным дискурсом. В 1960 г. в свободных условиях кратковременного ослабления политического контроля, так называемой оттепели, эстонская интеллигенция понимала, что действовать необходимо быстро, чтобы хоть немного синхронизировать собственный культурный ритм с остальным миром.

​Во всяком случае, приход В. Пансо повлиял на эстонскую театральную картину 50-х с многочисленными соединениями и разделениями трупп, как глоток воды в пустыне социалистического реализма. И хотя обучение В. Пансо проходило в самом центре «чужой» страны, в Москве, оно принесло с собой освобождение от вульгарной социологии и черно-белой картины мира. Наверняка обучение в Москве было для В. Пансо своего рода индульгенцией, дававшей надежные гарантии для проведения реформ.

Если обобщить здесь наследие В. Пансо, можно сказать, что, благодаря ему на эстонскую сцену проникли два до сих пор неизвестных явления: во-первых, человек с богатством собственной психологии и парадоксальности (парадоксы и использование крупных образов характеризует и воздушно-патетическое перо Пансо-писателя) и, во-вторых, амбивалентное использование образов в режиссуре. Вольдемару Пансо также хватало эрудиции, чтобы понимать: развитие театра не начинается и не заканчивается сегодня и вместе с нами. Учитывать время, идти в ногу с его требованиями – вот то, что не уставал подчеркивать В. Пансо, и что, некоторое время спустя, повторял великий английский театральный деятель Питер Брук: «В Живом театре мы каждый день начинаем репетицию с проверки того, что было сделано накануне, потому что мы никогда не уверены, что достигли истинного понимания пьесы. /... / Любая театральная форма, однажды родившись, в конце концов умирает; любая театральная форма нуждается в переосмыслении, и ее новое толкование непременно будет отмечено веяниями своего времени».

​С приходом Вольдемара Пансо осуществилось еще одно подсознательное желание эстонских театральных деятелей. Это желание состояло в ожидании отеческой руки: априори опытной, авторитарной, строгой, но справедливой. Это было то, что все еще отсутствовало в нашем театре в то время. Благодаря В. Пансо перед эстонским театром открылась возможность закончить 50-е годы в статусе отверженного дитя. Исторической обязанностью отцов является, как известно, забота о потомстве, поэтому почти сразу под руководством и бдительным оком В. Пансо было начато систематическое театральное обучение.

​Если первый выпуск (1961 г.) и второй выпуск (1965 г.) кафедры сценического искусства Консерватории были готовы, безусловно, верить на слово и усваивать родительские поучения, то уже со следующего выпуска начинается конфликт отцов и детей: только что закончившая театральную школу молодежь начинает признавать в созданном заслуженными коллегами заштампованность и безжизненность. Психологизм, даже сейчас считающийся неистощимым и имеющим такое большое количество возможностей, воспринимается молодыми театралами как оторванный от жизни, сковывающий движение картонный домик.

Подробности